История о Тадеуше Волчинском

      Я отлично помню, при каких обстоятельствах впервые встретился с великим Тадеушем Волчинским; помню даже точное место и время. Случилось это 7 марта в год 1241 от Рождества Христова у стен маленького городка Хмельника, что в Польше, к северу от Кракова и к западу от Сандомира.

      В то время мне уже исполнился 21 год, и был я капитаном Крылатых Гусар Казимежа, краковского предместья. Под моим началом ходило двадцать кавалеристов, стало быть, со мною вместе Крылатые Гусары Казимежа насчитывали двадцать одно копье. А лейтенантом у меня был юный Илья Кульчинский.
      Ах, малыш Илья! Давненько я уже не вспоминал о нем. Хорошо образованный, с приятным голосом, он был лучшим стрелком из лука во всем Кракове. Говорил гладко и стрелял метко. Нет, не так. На самом деле он сначала метко стрелял и лишь затем гладко говорил, что и делало его превосходным лейтенантом.
      Утром седьмого марта мы стояли, растянувшись в широком боевом порядке - за двести шагов один от другого, - и ожидали армию Бату-хана, вторгшегося в наши земли.
      Походный колокол огласил равнину раздирающим душу звоном. И в этот самый момент я увидел одного из пажей Ильи, мчащегося в нашу сторону с такой сумасшедшей прытью, будто сам черт гнался за ним с вилами.
      Не дожидаясь пока он доберется до нас, я провозгласил сбор и двинул оба крыла своих гусар в направлении занимаемых Ильей позиций. Юному пажу едва миновало девять, и он был слишком взволнован, чтобы говорить.

      "Татары?" - спросил я, и он закивал: "Да!"
      Приближавшаяся битва казалась мне неподходящим занятием для маленьких мальчиков. Я отослал его вместе со своими оруженосцами с докладом к командующему нашей армии князю Болеславу Мазовецкому, не столько для того, чтобы поставить князя в известность о приближении татар, сколько с целью убрать парнишек с поля боя.
      В исторические труды сегодняшних дней князь Мазовецкий вошел под именем Болеслав Целомудренный. Самое вежливое прозвище, которого он удостаивался от нас, было Болеслав Девушек-Боюсь. Не то чтобы он и взаправду принадлежал к любителям содомии, во всяком случае, я так не думаю. Больше похоже на то, что он был слишком глуп, чтобы знать, каким манером лучше всего завалить охочую до любовных утех крестьяночку на стог сена. Но это так, к слову.
      - Во имя Господа нашего и Пресвятой девы Марии! - заорал я во всю глотку, и Крылатые Гусары Казимежа ринулись навстречу врагу.
      Илья находился в полумиле от нас. Мы взобрались на вершину холма и увидели его по ту сторону долины, по форме напоминавшей большую миску борща. На исходе дня она стала походить на тарелку борща еще больше - такое же месиво и такого же цвета. Но пока что по низине стлался туман, в котором тонули стремена всадников, и сотня монголов на противоположной стороне долины казалась армадой невиданных лодок, плывущих по молочно-белым волнам.
      Илья не стал дожидаться, пока эскадрон присоединится к нему. По правде говоря, мне кажется, он просто-напросто не видел нас. Сопровождаемый лишь шестью своими оруженосцами, он поскакал навстречу врагу. Следовал за ними и маленький паж, тот, которому я велел оставаться в тылу и который таки не выполнил мой приказ. Поляки не умеют драться с такой сводящей скулы серьезностью, как это делают суровые тевтоны. Деремся мы так же, как занимаемся любовью - страстно и неистово!
      Итак, Илья понесся в атаку во главе своих людей, тем самым покрывая себя с головы до пят вечной и неугасимой славой. Все они умело обращались с луками, но никто из них, конечно, не шел ни в какое сравнение со своим командиром. Его стрелы, в потрясающем пурпурном оперении, вылетали из лука с той же частотой, с которой мое сердце отсчитывало удары. С уверенностью могу заявить: в воздухе находилось уже целых шесть этих красноперых бестий, в то время как первая из них закончила свой стремительный полет прямехонько в глазном яблоке одного из наших врагов. Собственными глазами я видел, как тридцать монголов полегли, сраженные нашими польскими стрелами!
      В самый последний момент, поравнявшись с татарами, Илья и его немногочисленные соратники бросили луки и подняли пики. Мой лейтенант, увенчанный пурпурными перьями краковского гусара, развевающимися над железными крыльями, являл собой ошеломляюще прекрасное и одновременно ужасное зрелище. Их было семеро против семидесяти, когда они обрушились на монголов. Я увидел, как малыш Илья ловко уклонился от мчащихся на него двух татарских копий.
      Но на его беду копий было три. Илья стал нашей первой потерей в этом сражении. Несколько его оруженосцев сомкнулись кольцом вокруг тела своего поверженного командира, пытаясь защитить его. Однако при численном превосходстве один к десяти, разумеется, не в их пользу, они были скошены, точно ячмень в пору урожая.
      Все это время остальные Казимежские гусары тоже, знаете ли, не праздно шатались. Поле битвы, представшее нашему взору, походило на этакий винегрет из недругов и соратников. Ясное дело, использовать луки в подобном положении было несколько затруднительно. Бесшумные, словно призраки, мы двинулись на врага сквозь туман, в котором наши лошади тонули по самый круп. Монголы были настолько поглощены расправой с несчастными оруженосцами Ильи, что догадались о нашем присутствии лишь после того, как дюжина из них нашла свою смерть на наших пиках. Мы разрезали их ряды, словно лезвие плуга рыхлый песок!
      Все оруженосцы Ильи были мертвы, и лишь юный паж все еще стоял над телом своего хозяина, размахивая его же саблей, которую маленький бедолажка пытался удержать двумя своими худенькими ручонками. Я почти спас этого парнишку. Я подоспел почти вовремя. Но монгольское копье насквозь проткнуло его тщедушное тельце именно в тот момент, когда моя пика вонзилась в шею метнувшего его монгола. Они упали друг на друга и умерли, обнявшись, словно два боевых товарища.
      Думаю, мы уложили всю татарскую сотню. Полагаю, ни один из них не выжил, чтобы рассказать о гибели Ильи.
      Но как только последний из них испустил дух, еще три сотни этих желтых паскуд нарисовались на краю низины. Пока они неслись нам навстречу, я успел опустошить свой колчан, но что толку?
      Время на перегруппировку? Да у нас не было даже времени на то, чтобы истечь кровью!
      Через пятьдесят ударов сердца половина из нас стала увечными уродцами, а другая половина, увы, навсегда покинула этот отнюдь не лучший из миров. Мой щит куда-то исчез, моя пика сломалась. Эфесом своего меча я сотворил крестное знаменье и снова ринулся в бой. Я был готов умереть, полагая, что если мне удастся прикончить еще дюжину этих желтых сучьих отродий, в адское пекло меня будет сопровождать недурственный почетный караул!
      В моем левом плече плотно засела стрела, на моем левом запястье красовалась сабельная рана. Я было подумал, что все мы окончим дни свои аккурат поверх этих чертовых татар, которых только что сами и порубили. И в это самое мгновенье я услышал боевой клич Сандомирцев! Замелькали белоснежные перья и сверкающие металлические крылья Сандомирских Гусар! И тут впервые в жизни я увидел ЕГО - во главе пятидесяти улан ехал сам Великий Тадеуш Волчинский, проходя через монгольские ряды, точно навозные вилы сквозь дерьмо!
      Он мчался, подобный зимнему ветру. Его острая пика ударила первого монгола в лицо, отправив язычника к праотцам еще до того, как тот был растоптан копытами наших боевых польских коней. Второму татарину он разорвал пикой горло. А третий ублюдок, увидав, что приключилось с двумя его сотоварищами, спрятался было под щитом, но Тадеуш отловил его, зажав гадину между седлом и доспехами, и вспорол ему брюхо. Однако в результате этого невообразимого пируэта собственное копье сандомирца сломалось о заднюю луку татарского седла.
      Тадеуш извлек меч из ножен, и желтые головы полетели во всех направлениях. На мой взгляд, Тадеуш слегка перестарался. Один рогатый шлем - в комплекте с головой - угодил прямо в глаз моей лошади. Та рухнула наземь, как куль с зерном. Я вовремя успел с нее соскочить и просто чудом умудрился взобраться на конягу, ранее принадлежавшего одному из оруженосцев Ильи.
      Теперь Казимежские и Сандомирские Гусары кромсали этих татар на такие мелкие кусочки, что добавь мы туда малость соли, пару сырых яиц и несколько головок лука, вышло бы отличнейшее азу по-татарски. Кстати, если кто не знает, свое название это блюдо обрело именно после битвы при Хмельнике.
      Но прежде чем мы успели закончить свою работу, еще тысяча монголов свалилась на нас со склонов холма, и пришла наша очередь изображать стадо коров на бойне. На этот раз наше спасение воплотилось в образе Тяжелой Кавалерии Гнезно.
      И так продолжалось целый день - ни тебе плана, ни маломальской стратегии, только лишь стихийные атаки, наносимые повсюду, где мы только могли достать этих монгольских тварей.
      К исходу дня Болеслав Девушек-Боюсь послал в пекло боя уже двадцать пять тысяч доблестных польских солдат, стяжавших себе абсолютную и неоспоримую славу … посмертно. В течение того же промежутка времени Бату-хан выслал шестьдесят тысяч.
      Все они были желтыми паскудами, но они все равно разбили нас наголову.
      Когда стемнело, к тем ранам, что я упомянул раньше, добавилась еще парочка свежих - на этот раз на левом бедре и икре - результат удара пикой. Меня огрели булавой по голове - хорошо еще на мне был шлем - и теперь под моим глазом красовался здоровенный кровоподтек. Я сменил четырех коней, а моя последняя лошадка, которая оказалась миниатюрным монгольским пони, обладала исключительно паршивым темпераментом, причем без малейшей надежды на перевоспитание - возможно, причиной тому была стрела, торчащая из ее крестца.
      Я сражался в крошечном отряде гусар. Совсем крошечном. Я да Тадеуш. Все мои расчудесные Казимежские гусары пали смертью храбрых, то же было верно и в отношении белокрылых Сандомирцев - в живых остался только Тадеуш.
      Кровь хлестала из полудюжины ран на его богатырском теле. -Тадеуш, для человека, который потерял столько крови, ты чертовски хорошо держишься в седле! - промолвил я. - Ха! Яшка, брат! Так это потому, что я единственный человек во всей Польше, который вообще может удержать равновесие в моем седле!
      Черта с два я понял, что он хотел этим сказать. В любом случае в тот момент я был больше озабочен тем, чтобы обезоружить оказавшегося рядом со мной монгола.
      Когда с монголом было покончено, Тадеуш обратил ко мне свой взор и проговорил:
      -Яшка, наши братья мертвы, наши стрелы израсходованы, наши копья сломаны, наши доспехи все в дырах, и к тому же мы проиграли. Князь Болеслав уже отступил на юг. Думаю, пришло время и нам покинуть это скорбное место.
      Я кивнул в знак согласия и стал вкладывать саблю в свои ножны. Она не слишком хорошо туда входила. Вероятно потому, что раньше она принадлежала Илье - да, та самая, которой дрался потом маленький паж. На пару с Тадеушем мы поскакали к северу во мрак ночи.
      Вся Мазовия кишела татарами. Мы убивали их всякий раз, когда нам предоставлялась такая возможность. Но по большей части мы либо удирали, либо прятались.
      К концу второй недели выглядели мы крайне живописно: половина нашего обмундирования была снята с убитых монголов, другая половина представляла собой убогие отрепья. Мы похудели на тридцать фунтов каждый и обзавелись множеством новых ранений. Но зато мы добрались до Литвы, которая в ту пору не вела никаких военных действий. Для начала мы направились в первый попавшийся нам после пересечения границы кабак.
      Кабак на поверку оказался публичным домом.
      Сказать, чтобы мы, два закоренелых холостяка, были непривычны к посещению подобных заведений, значит самым бессовестным образом погрешить против истины. Но местные дамочки - это вам не изнеженные грациозные уличные девицы Кракова. Нет! Эти мускулистые тетеньки могут двадцать, а то и тридцать лет таскать на себе плуг, абсолютно безо всяких последствий для собственного здоровья. Я видел, как одна из них ухватила полнехонький бочонок пива, словно это и не бочонок вовсе, а так, небольшая детская кружечка. Ее подружка выбила оттуда пробку и стала глотать пиво, держа при этом бочку ОДНОЙ рукой!
      Знаете, не сказать, что я робкого десятка. К тому же уже страшно много времени у меня не было женщины - ну, где-то недели три. Однако мне понадобилось двенадцать галлонов пива, чтобы набраться смелости и пригласить одну из этих дамочек пройти в номера. Для подстраховки я выбрал самую старую из них, ту, которая выглядела так, будто только что ее подняли со смертного одра.
      Пока я поднимался с ней вверх по ступенькам, краем глаза я заметил, как Тадеуш шествует по другой лестнице в окружении ДВУХ литовских барышень. Я лихорадочно затряс головой, но, увы, не мог ничего предпринять, в силу того, что моя литовка вцепилась в мою несчастную руку мертвой хваткой.
      Монгольские пики не тревожат меня ни в малейшей степени. Три черные стрелы могут торчать из моей груди, но я буду продолжать сражаться. Когда мой шлем был проломлен золоченой булавой, я прикончил ее владельца, не моргнув глазом. Но тридцать секунд, проведенных с литовской шлюхой, стоили мне трех смещенных позвонков, вывихов обоих бедер, и не оставили и намека на какой бы то ни было боевой запал.
      Вероятно, такие травмы были в этом борделе не в диковинку, если судить по тому, насколько своевременно меня доставили в приют рыцарей-госпитальеров, которые страсть как рвались облегчить мои страдания. Оказалось, они проявляли столько рвения лишь потому, что только-только изобрели какую-то новую чудо-машину, названную ими "тягач". И резонно предполагали, что опробовать ее на каком-нибудь злополучном иноземце, вроде меня, будет не в пример безопаснее - местные-то и засудить могут.
      После двух минут в этой чудо-машине я раскаялся во всех преступлениях, совершенных мной на благословленной Литовской земле, с настоящего времени и до падения Гоморры, включительно. Это не сильно мне помогло: они продержали меня в этой машине еще две недели. Зато это здорово сыграло на руку госпитальерам, потому что в скором времени они всучили этот агрегат Испанской Инквизиции с чудовищной для себя выгодой.
      И все то время, пока я голосил, словно горемычная дева в монастыре, мне не давали покоя мысли о судьбе Тадеуша, последнего из Сандомирских гусар, кто, скорее всего, был разорван этими ужасными литовскими шлюхами на две части и одну маленькую половинку. Как только мне удалось выбраться из госпиталя, я заковылял прямиком к публичному дому, дабы предъявить свои права на останки моего несчастного друга и проследить, чтобы оные похоронили подобающим образом.
      К моему вящему удивлению, войдя внутрь борделя, я обнаружил там Тадеуша, очень даже живого и вполне здорового! Он пил в компании проституток и прочих местных девиц. И можете себе представить, это они платили за его выпивку, а не наоборот! Миленькое дельце!
      -Тадеуш! - завопил я. - Что с тобой произошло? Одна - единственная дамочка уложила меня в госпиталь на полмесяца, а ведь ты ушел с ДВУМЯ! Как вышло, что ты все еще жив?
      -Яша, рад видеть тебя в полном здравии. Я расскажу тебе все, но только это будет не совсем правильно, если ты, трезвый как стеклышко, будешь слушать мою пьяную болтовню. Давай-ка присаживайся и глотни немного пива, которым угощают нас эти милые барышни.
      Мне повезло, что выпивку оплачивали именно они, ибо госпитальеры ободрали меня как липку, а остаток счета выслали моему отцу, который на его счастье, уже много лет находился на небесах, то есть вне досягаемости земных кредиторов. Я пил быстро, пытаясь угнаться за Тадеушем… Стоп! Для начала я должен пояснить вам кое-что насчет питейной традиции, бытующей у крылатых гусар. По правилам, первый, кто поднимется из-за стола, дабы прогуляться до нужника, обязан расплатиться за все, выпитое к тому моменту. А у меня как назло не было и гроша ломаного.
      После девятнадцати галлонов пива, Тадеуш заметил мое беспокойство. -Вот что я тебе скажу, Яша, не будет в том бесчестия, если мы поднимемся вместе.
      Какой он все-таки чудесный человек! Обнявшись по-братски, мы потрусили к отхожему месту, которое представляло из себя три вырытые в земле ямы. Я довольствовался крайней правой, Тадеуш использовал оставшиеся две …
      -Это большая проблема, - сказал он. - Перед всеми остальными мужчинами в Польше стоит весьма легкая задача - им нужна всего одна женщина на ночь. К тому же, отцы и мужья выплескивают на меня в два раза большую порцию ярости, нежели на таких, как ты. Этот мир так жесток!
      Вскоре мне и Тадеушу пришлось убраться восвояси, по причине того, что все местные представители сильного пола начали испытывать по отношению к нам черную зависть в ее крайнем проявлении. Мы записались добровольцами в армию и отправились воевать на стороне литовцев против Александра Невского, князя Новгородского. Следом мы записались добровольцами в армию Александра Невского и пошли сражаться с германцами. И все оттого, что многие из наших литовских подружек, как ни странно, имели папаш, братьев и дядьев, которым почему-то пришлись не по душе наши проделки. Благородные новгородцы также не захотели иметь с нами дело - вот вам и вся благодарность за то, что мы побили их врагов, тевтонцев, при Чудском озере. И снова мы были вынуждены пуститься в путь.
      О, да, я помню слезы прелестной Наташи Волынской и двух ее славных сестричек, чья пламенная страсть к Тадеушу разгорелась с особой силой накануне нашего отбытия. Но согласитесь, каждый раз испытывать угрызения совести не только за разбитые сердца юных дев, но и за толпы их родственников мужеского пола, которых приходилось косить, как сено, исключительно в целях самообороны - это слишком даже для нашего жестокого столетия.
      Последующие десять лет мы провели в скитаниях, расчищая себе путь огнем и железом от Москвы до Мадрида и от Дублина до Константинополя. Иногда и нам перепадало на себе прочувствовать, что означает выражение "сказочное богатство". Но большую часть времени мы были нищи как церковные крысы. Нас сей факт не волновал ни в малейшей степени. Каждый раз, когда мы попадали в неприятности, неизменно находились тройка - другая прелестных барышень, готовых ради нашего спасения на все: они исправно вносили немилосердно большие залоги и брали нас на поруки. Последнее, кажется, доставляло им особое удовольствие.
      Я обожал нашу неприкаянную бродячую жизнь с ее необъятными возможностями как следует порезвиться и набить кому-нибудь морду. Порой нам приходилось спать на сырой земле, по уши в грязи, со сломанным оружием и в помятых доспехах, а уже на следующий день мы почивали девственно чистые и в той же степени раздетые на атласных простынях, обвитые чьими-то шелковыми ножками. В известном смысле, Тадеуша такое положение дел тоже устраивало, тем не менее, его душа жаждала чего-то большего.
      Тадеушу хотелось иметь собственный дом. Хотелось иметь жену и детей. Но для него сие не представлялось возможным. Видите ли, для полного удовлетворения ему неизбежно требовалось две женщины. Одна была все равно, что ничего. И несмотря на то обстоятельство, что всегда находилось множество юных особ, готовых прихватить с собой в постель к Тадеушу еще парочку своих сестриц, не думаю, чтобы Святая Церковь позволила узаконить подобный прецедент. Вероятно, он смог бы обрести свое незатейливое счастье среди мусульманских язычников, но мой друг был слишком истовым христианином, чтобы согласиться жить в их землях.
      Так бесцельно проходила наша жизнь, и вот однажды нам посчастливилось оказаться в Румынии. На самом деле мы шли к Босфору, куда по зову Императора, набирающего новую армию, направлялись из самого Парижа. В одном Богом забытом захолустье мы случайно наткнулись на замызганный и подранный огрызок чего-то, при жизни являвшегося, судя по всему, цирковой афишей. Любознательному читателю это размалеванное нечто сообщало, что пару недель назад в этом месте давал представления цыганский цирк. При еще более внимательном прочтении вы выясняли, что представление включало в себя выступления жонглеров, дрессированных медведей и метателей ножей. И в самом конце списка - после азартных игр и предсказателей судьбы - значилось нечто, приведшее Тадеуша в состояние кролика, павшего жертвой удавьего гипноза.
      В сообщении, так всецело завладевшем его вниманием, упоминалось о некой очаровательной особе о четырех ногах, принимавшей участие в цирковом шоу уродов.
      Немедленно и без малейшего намека на колебание, все мысли о службе Императору были выброшены нами из головы. И что я мог сделать, кроме как последовать за моим другом в поисках пропавшего цыганского табора?
      Много месяцев спустя мы нашли их в Молдавии. Тадеуш счел излишним тратить время на всякие ненужные условности вроде представления себя этой милой барышне в пышной юбке. Через ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ после того, как их взгляды впервые встретились, он увлек ее в ближайшие кусты, а меня оставил вежливо объяснять происходящее ее отцу и братьям, и дядькам, и прочим родственникам мужского пола до седьмого колена включительно.
      -Нет, ну, что вы, - пролепетал я. - Он всего лишь беседует с ней, ну, может немного и распустит руки, но только самую малость. Уверяю вас … того …этого …
      Боги милостивые, они были сущие дикари, явно не расположенные шутить на подобную тему. О, как же я жалел, что со мной не было малыша Ильи Кульчинского с его бесподобным умением гладко говорить и метко стрелять. К счастью для меня, Тадеуш с барышней вскоре вернулись, сияя широченными улыбками, так что мне не пришлось лишать бедную девушку всей ее многочисленной родни.
      На следующий день закатили веселую цыганскую свадьбу, и, разумеется, все напились. А на следующий день после того следующего дня к нам пришли вести из Польши. Оказывается, Болеслав Девушек-Боюсь сделался Польским Королем, и, если верить слухам, монголы снова готовились на нас напасть. Внезапно Тадеуш и Яшка перестали быть персонами non grata, потому как вновь возникла потребность в бравых ребятах вроде нас. Итак, король нас простил (о чем была написана соответствующая бумажка), а Епископ Краковский выдал особую индульгенцию, отпуская нам наши прегрешения, видимо по молодой дурости нами совершенные.
      Это была Судьба, разве нет? Скоро Тадеуш и прелестница Элиша осели в его маленькой усадьбе на окраине Сандомира.
      Элиша неизменно носила свою пышную юбку, ниспадающую водопадом складочек и оборочек до самого пола. И когда другие польские барышни заметили эту безграничную любовь Тадеуша к женщине в пышной юбке, они тоже не преминули заиметь этот предмет гардероба. Вот только не обладая естественной Элишиной оснасткой, они вставляли в свои юбки большой деревянный обруч - "кринолин", так, кажется, они его называли. Это модное изобретение пришлось всем по душе, и потому оставалось популярным еще целых шесть столетий. Но, скажу вам по секрету, НИКТО не мог так соблазнительно колыхать кринолином, как это делала Элиша.
      Тадеуш и его милая женушка обзавелись двенадцатью розовощекими ребятишками - шесть пар - и все девочки, как положено, имеют по две ноги, а мальчики по одному… ну, словом, тому, что полагается мальчикам в единственном экземпляре, на каждого. В общем, все счастливы!
      А я? Ну, видя, как счастливы Тадеуш и Элиша, тоже решил жениться и, наконец-то, угомониться. Но оказалось, что семейная жизнь не для меня. Кончилось тем, что я убил свою жену и ушел в монастырь. Как и полагается, принял обеты послушания, бедности и целомудрия. В скором времени я преуспел на этом поприще, а мой обет послушания предоставил в мое распоряжение целый монастырь, включая шесть тысяч крестьян. Обет бедности принес мне годовой доход в семь миллионов злотых. Не очень умно с моей стороны будет рассказывать, что дал мне обет целомудрия, скажу лишь одно - я доволен этой жизнью!
      А монголы, отступившие в свои монгольские степи, чтобы покормить своих лошадок, так и не вернулись, так что Польша тоже вполне счастлива.
      Конец.
---Leo

Tver, Russia, 2004